ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЖУРНАЛ ФАНТАСТИКИ
Get Adobe Flash player

Замятин уехал — и главной своей книги, мнится, так и не написал. В этом и причина некоторой двусмысленности его положения в русской литературе: «Серапоны» — которые, собственно, и перезнакомились в его переводческой студии, — считали его мэтром, Троцкий одно время думал, не привлечь ли его, вечного еретика, в союзники, да и сам масштаб травли, которую устроили в 1929 году ему и Пильняку за давние заграничные публикации, свидетельствует о масштабе авторов; показательную порку устраивают только тем, кого принимают всерьез. Он и сейчас в русском пантеоне высоко стоит — Дмитрий Циликин в разносной рецензии на новопоставленную в Питере «Блоху» называет его писателем далеко не первого ряда, в отличие от Лескова, но мы такой суровости не одобряем. Замятин жил в другое время, прожил меньше, вынес больше — но по масштабу дарования, по стилистической виртуозности, по глобальности проблем, которые он перед собою ставил, и выводов, которые делал, он с Лесковым вполне сопоставим. Просто когда читаешь его прозу двадцатых, в особенности «Наводнение» — один из лучших русских рассказов XX века, понимаешь с особенной остротой: главной своей вещи, которая была бы синтезом всех его открытий, вещи, в которой совместились бы главные его темы — гибель Рима, распад Европы и чудеса русской революции, которую он называл всемирной лабораторией, — он так и не написал. А не написал потому, что, в отличие от Булгакова, не нашел формы для этого романа; а формы не нашел — потому что здесь не жил.

И потому главной его книгой остался роман «Бич Божий», который он мучительно — это чувствуется — писал все свои пять парижских лет и не увидел опубликованным, хотя успел закончить. Я этот роман читал несколько раз — точней, несколько раз за него брался, но не всегда, увы, доходил до конца; по ткани, по самому веществу языка, по выделке — вещь первоклассная, вполне уже свободная от прежней орнаментальности. Но ничего не поделаешь — скучно.

А вот если бы он, как Булгаков, нашел синтез всех жанров, в которых работал — сатиры, фантастики и добротного исторического романа, — если бы его «Бич Божий» оказался романом не только о гибели ТОЙ Европы, но и об упадке этой, если бы роман об Аттиле оказался вплетен в повествование о современном еретике, каким он и себя видел, появилась бы у нас книга, равновеликая «Мастеру», в том нет никаких сомнений. И мораль, пафос, послание этой книги могли бы оказаться, рискну заметить, более человечными и более христианскими, чем пафос «Мастера», от которого, кажется, и сам Булгаков отшатнулся в последние свои месяцы.

Но найти этот синтез можно было только в России — не найти даже, а почувствовать, ибо здесь в самом воздухе носилась бесовская фантасмагория; здесь сквозь реальность сталинской Москвы просвечивал дворец Пилата, здесь в ликующих криках толпы слышалось ершалаимское «Распни его!», здесь пахло кровью и гнилью многих веков, и был цемент быта, способный сплавить в одно роман Мастера и похождения Воланда. Дело не в мере таланта, а в том, что для романа о современности нужен современный язык, живой, родной, — в отрыве от этого языка Замятин писал вполсилы, и дело тут не в мере таланта. Иное дело, что, оставшись, он, конечно, не уцелел бы. И вот здесь надо выбирать: напрашивается вопрос о правильности, органичности этого выбора. Замятин уехал — и потому не написал главного романа, а Булгаков остался — и написал страшный, очень русский (не в самом комплиментарном смысле) роман об оправдании зла. Кто выиграл? На короткой дистанции — безусловно Булгаков. На длинной — когда мы начнем оглядываться на «Бич Божий» как на точнейшее пророчество о судьбе Европы, — не убежден.

3

Вопрос этот, впрочем, нуждается в серьезном уточнении. Когда спрашиваешь грамотного экономиста, в какой валюте хранить деньги, экономист всегда отвечает: а в какой валюте вы собираетесь их тратить?

Так же и тут: на вечный русский вопрос: «Уезжать или оставаться?» — грамотный советчик должен отвечать другим вопросом: «Считаете ли вы себя здешним?»

Если считаете — оставайтесь, конечно. Есть шанс и состояться, и уцелеть. СВОИМ здесь прощают, как прощали Булгакову: травили — а щадили; и дождались от него «Батума», которым были вполне довольны. Ставить не разрешили, но — одобрили.

Но если в душе вы остаетесь тем самым «Островитянином» — нечего вам здесь делать. Замятин это чувствовал, и отъезд его так же логичен, как эволюция Булгакова.

Поделиться в соц. сетях

Share to Facebook
Share to Google Plus
Share to LiveJournal
Share to MyWorld
Share to Odnoklassniki
Share to Yandex

Pages: 1 2 3 4 5

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *

You may use these HTML tags and attributes: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>